Рассказ "Вор"

Рекомендую всем прочесть. Он не большой, но вы получите во первых удовольствие от настоящего народного рассказа, во вторых от того, как народ искал Бога в душе и в Писании и в церкви, и в третьих порадуетесь как Господь находил души среди народа во спасение.
Я его отсканировал с небольшой книжечки "Онтология кубанской литературы"

ВОР
(рождественский рассказ)

В позапрошлом году Иван покинул своё родное село и ушёл, куда глаза глядят. А раньше был он хозяином, да не каким-нибудь, много всякого добра имел. Среди селян шёл уже разговор, чтобы назначить Ивана старшиной. Он и грамоту знал хорошо, и в карман за словом не лез, не ходил по людям ума искать, а на сходе, бывало, как отрежет, да из Священного Писания добавит чего, то сам земский начальник только рот раскроет, а община и не пикнет. И лишь закончит своё слово Иван, только тогда, будто проснётся она, зашевелится и в один голос вымолвит: «Так, воистину так!» И делалось всегда, как скажет Иван. Знали Ивана и в Петербургах; не раз он измерил дорогу к нему. Когда, было, граф-помещик хотел отнять у крестьян землю, то Иван пожаловался в сенат, который и отсудил землю крестьянам. Сам губернатор знал Ивана, а становой боялся его, так как хорошо ведал, что этот радетель общинной собственности, не задумываясь, дойдёт и до царя. Община опиралась на Ивана, как на каменную гору, и за плечами его не заботилась ни о чём. Многое думал сделать Иван для пользы родного села, да не суждено было.

Граф-помещик о земле не забыл и всячески старался выжить слишком «разумного» Ивана из села, и не дай Бог, чтобы тот стал старшиной. Становой и писарь были людьми графа, они подпаивали и подкупали людей, чтобы ни в коем случае не допустить Ивана атаманствовать в селе. Он об этом хорошо знал, но не обращал никакого внимания. А между тем становой и писарь делали своё дело, и крестьянин заметил, что отношение к нему селян стало совсем иным, нежели раньше. И вот поползли по селу слухи, будто бы он присвоил деньги общины во время тяжбы с графом, что Иван выступает искренним защитником села только затем, чтобы избрали его старшиной, и тогда набьёт карманы свои крестьянскими деньгами.

Такие вести произвели на Ивана гнетущее впечатление; он ходил, задумавшись, хмурый и больше не вмешивался в дела общины.
– Да не переживай ты, сынок! – говорил ему отец. – Плюнь на всё!
– Эх, тато, не в этом дело! Сердцу больно, что за моё доброе, искреннее отношение к делам села, сделали вором.
– Это тебе наука! Видишь, как припекло селу за землю, так был ты «Иван Петрович», «друг, брат и товарищ верный», а как гром грянул – вот тебе и благодарность: вором назвали. Говорил я тебе, не мешайся не в свое дело!..
– Как не в свое? Это дело каждого. По-вашему, пусть обирают село, а мы будем молчать!
– И молчи, пусть нанимают адвоката! Посмотри на себя, что с тобою творится? Помрачнел лицом, работа из рук валится! Разве я не вижу, как ты себя терзаешь? Начнешь молотить в клуне, ударишь по снопу раз-другой и остановишься, глядишь куда-то будто окаменевший. Обедать сядешь – хлебнешь ложку борща, вот и обед весь. Жена твоя плачет, мать плачет, да и на меня ты тоску нагоняешь. Возьмись, сын, за разум – плюнь, иди к фершалу в местечко, пусть даст капель каких, а на сход не являйся, хоть и кликать будут.
– Не то, всё не то вы говорите, тато! Сердце болит, понимаете.
На этом и заканчивался разговор отца с сыном, и снова Иван стоял в клуне, склонившись на цепь, не замечая, что отец глядел на него, скорбно качая головой.

Как заприметили Ивановы враги, что он похудел да побледнел, так сразу же распустили по селу слух, будто причина этому в том, что не быть ему избранным старшиной. Нашлись злопыхатели и «искренние приятели», которые каждую злую весть несли Ивану в хату, не замечая, что от таких пересказов него душа болит, а лицо покрывается красными пятнами. Иван начал прятаться от людей, своих же сельчан, зачастил в местечко, возвращаясь домой молчаливым, хмурым и выпившим.
– Это ничего, – успокаивал отец свою старуху и невестку – жену Ивана. – Пусть пьёт, может быть, зальёт свою грусть да печаль.

А тоска всё больше и больше оседала на сердце Ивана. «Ох уж это больное самолюбие…» – вздыхал крестьянин. Воскресным днём, после обедни, пришел к Ивану, который запрягал лошадей, чтобы ехать в местечко, десятский.
– Дядько Иван! А идите, общество зовёт вас.
– Зачем? – спросил Иван, глядя в землю.
– Не знаю. Старшина да кое-кто из стариков послали за вами.
– Пропади они, люди ваши! – воскликнула Иванова жена. – Не ходи, Иван, плюнь им в очи!
– А и правда, сынок, не ходи! – сказал отец.
– Это! Не то вы всё говорите! – ответил Иван и выехал со двора.
На плотине Ивана остановили женщины и загалдели, как гуси:
– Иван, голубчик! – кричали они. – Общество снова хочет поставить шинок в селе! Когда был у нас шинок, что ты изничтожил, так только и слышно было в селе о кражах да беспорядках.
– Многих наших мужчин сажали в арестантскую из-за шинка.
– Берем горилку в местечке – и хорошо. Вестимо, как праздник или свадьба.
– А вот до сих пор хожу без зубов из-за шинка того. Пришел мой выпивоха, нализавшись, да спьяну и повыбивал.
– Голубчик! Не допусти! Вот тебя и зовут старики на сход.
– На сход! – с болью произнес Иван, вздохнул и направился к волости, где собрались люди.

Соскочив с воза, Иван подошёл к толпе и увидел, что какой-то мещанин стоит посредине, размахивает руками и трясет козлиной бородёнкой. Иван подошёл поближе, чтобы услышать, о чём тот говорит. Сходка, как только увидела Ивана, загудела, словно улей, и все присутствующие устремили на него свой взгляд. Мещанин, увидев крестьянина, понизил голос и сделался белее мела. Он, наверное, знал, что Иваново слово имеет большую силу, но откашлялся и продолжил громким голосом:
– Итак, милые господины! – говорил мещанин. – Когда, значится, будет подозволение открыть шинок в вашем селе, так не только что обществу сей секунд будет пять вёдер горилки, но и во всякое воскресенье, или, как по-вашему, по-простому в неделю, – по ведру с нашим удовольствием. Что же касательно манц, то я не только триста рублёв на год, но и более. Будет это у нас, милые господины, распивочно, как и следует быть. К тому же лошадёнку в город гонять не будете, потому что горилка, значится, есть в селе – да! Ежели у кого, будем говорить, в наличности грошей нема, или по-благодарному кажешь «денег нетуте», ничаво. Мелом на прилавке запишу, стеснения не будет, потому я ваш, я не какая-нибудь этакая неблагородная животная. Я крест на шее ношу, потому человек великороссийский, и у меня душа нараспашку с нашим почтением! Теперь низко кланяюсь милым господинам и ожидаю вашего ответа, потому, значится, я, дескать, свою линию не гну, а больше насчёт вашей пользы и развлекательности! Аминь!

Мещанин низко поклонился сходу, как-то смешно тряхнул волосами и одел набекрень свою замусоленную фуражку. Как пчелы, загудел сход. Долго в толпе шумели крестьяне. Иван ожидал, пока утихнет гул.
– Подождите-ка, спросим еще и у Ивана! – раздались отдельные голоса.
– Да, да, – поддержали старики. – Спросим!
– Эгей, Иван! – воскликнул седоусый дедуган. – А скажи, сынок, еще и ты. Как ты – так и общество.

Протиснувшись, Иван вышел, поклонился миру. Всё стихло. Мещанин стушевался. Он хорошо понимал, что от единого слова Ивана – либо пан, либо пропал! Иван подошел к мещанину и громко сказал:
– Иди ты, «душа нараспашку», обманывать людей в московское село! Вот вам, господа-общество, мое решение, а там – как знаете... Если хотите, чтобы в нашем селе не было воровства, разбоя, а в семьях был покой, то не разрешайте открывать шинок!

Сход пришел в движение и загудел. Писарь мышью метался в толпе и шептался с людьми.
– Так по-твоему это не польза селу, что господин Кацап даст на год триста рублей?! – выкрикнул кто-то из толпы.
– Триста возьмете, а беды на тысячу насчитаете, – ответил Иван.
– Ишь, какой разумный! – отозвался другой голос.
– Нам деньги нужны! – добавил дед, враждовавший с Иваном.
– На тяжбу с графом ушли все денежки наши. Ты истратил их!
– Нужно было, то и истратил. Вашу землю отстаивал и отстоял.
– Разве мы знаем, куда ты наши деньги истратил?
– Так проверьте!
– Мы неграмотные! Может, ты себе их забрал!
– А вы бы научились грамоте, то, может, и поняли, что на сходе таких речей произносить не следует. Я вам всё написал, куда ваши копейки пошли. В волости лист тот лежит.
– Писарь сказал, что истрачено очень много!
Иван побледнел и крикнул:
– Когда же вы начнете жить своим умом, а не того человека, который только и думает, как бы набить карманы вашим добром? А еще приходят на раду! Посмотришь на иного: дядька – усы по грудь, а лепечет, как дитя. Под носом уродило богато, а на разум ещё и не сеяно.
Несколько стариков поддержали Ивана, но большинство было против. Поднялся галдеж, возникла ссора. Писарь же всё бегал и подзадоривал людей против Ивана.
– Шинок, шинок хотим! – гудело большинство.
Иван сокрушённо покачал головой, да и вышел из толпы. Он слышал, что люди засмеялись, а кто-то свистнул ему вслед. Горько стало Ивану. Вскочил он на повозку и пустил лошадей вскачь.
Вдогонку ему усилились свист и хохот.
– Ну что же, спасибо и за это! – думал крестьянин. – Так вот какая благодарность от своих людей, о которых я заботился и оберегал от всяких коршунов!
Ивана охватила злость, и в этот момент, кусая губы до крови, осмеянный жаждал мести, тяжело дышал и всё сильнее гнал коня, будто хотел убежать сам от себя. Три дня крестьянин сидел в местечке в каком-то заезжем дворе и за чаркой разгонял свои думы. На четвертый день он возвратился домой пьяным. Семейство Иваново задумалось, загрустило.
– Кто-то сглазил моего Ивана, – причитала жена, а муж молча допивал бутыль горилки, которую привез из местечка.
Через неделю как раз посредине села уже стоял шинок. Иван не поверил этому, пока сам не пришел сюда и прочел на двери надпись: шинок «Душа нараспашку».
«Будто насмешка надо мной, – подумал Иван. – Дай-ка зайду, посмотрю, кто гуляет?»
Он зашёл. Людей в шинке было порядочно, большинство – любители выпить. Сосед-гуляка валялся на полу пьяным, над ним причитала жена, силясь поднять, чтобы отвести домой. Хохот, ругань и дым коромыслом стояли в шинке. Почувствовав отвращение, Иван хотел, как можно скорее, повернуть назад, чтобы не видеть кабацкой мерзости.
– А, господин Сковородкин по прозванию Лепешка! Наше вам с огурцом – десять, с кисточкой – пятнадцать! Как поживаешь, как прижимаешь?! – с этими словами, злобно оскалившись, подпрыгивая, к Ивану подбежал мещанин-шинкарь. Он прилюдно низко поклонился гостю.
Иван не выдержал этой насмешки. Он сгоряча размахнулся – и шинкарь брякнулся под стол. Все захохотали. Мещанин тут же вскочил и также захихикал, стараясь показать, что Иван толкнул его шутя.
– Ну и шутник же вы, Иван Петрович, настоящий душа-человек. Люблю таких откровенных господинов!
– Господин добрый, – произнёс кто-то, – только ты, шинкарь, нос вытри, а то сопля бежит.
– Пустяк дела! За это я вас, милый мой господин, угощу горилочкой!
– Пошел к бесу! Если захочу, то и за свои пить буду. Слава Богу, люди еще хозяином меня считают.
– Что и говорить, – лебезил шинкарь. – Дай бог вам еще больше, но только не обижайте и меня – выкушайте чарочку ради нового, приятного знакомства! Потому мы – люди, человеки, и нам не с руки ссориться.
– Не хочу, – сердито ответил Иван.
– Да выпей, – начали уговаривать его люди, – ведь человек просит, ты же его обидел, а он ещё и подносит – пей!
– Ну разве за мировую! – Иван взял чарку. – За твое здоровье, московская вера!
– За здравие! Ну и шутник, одно слово, – модник!
Иван выпил. Выпил на свою голову – и от чарки этой опьянел навеки.
– Ну, что ж? Давай мою полкварту! Угощу и я тебя!
– То есть, вот какой приятный господин! – бубнил мещанин, а сам подсыпал в бутылку немного дурмана, нецедил горилки и поднёс Ивану.
Только лишь глухой ночью пришёл Иван домой. Его провожал шинкарь.
– Ты человек, а я свинья! – бормотал Иван. – Я тебя обидел, за это меня Бог покарает!
Пьяный Иван горько плакал.
– Да не надрывайтесь, Иван Петрович, пустяк дела!
– Постой! Я ляпнул тебя по роже? Ляпнул?
– Действительно, ляпнул!
– Ляпай меня по мордасам! Бей!
– Как можно!
– Ага, испугался! Ну целуй меня... Так... Ха-ха-ха! И откуда, в чёрта, взялся ты на мою голову!.. Будешь петь. Ну начинай...
– Иван Петрович!
– Чего? Отродясь я – Иван Петрович! Пой, не то снова ляпну!
– Не порядок!
– Молчать, а то у меня... Как ты говорил?
– Душа нараспашку...
– Душа нараспашку! Ха-ха-ха! Пой...

Атаманэ батьку наш,
Беры мой сири волы,
Бо тэпэр не ваш…


Иван отчаянно пел, а потом сказал:
– Община... Глупая рада... Уже и не слушают Ивана... Да-да... Вспомнят когда-нибудь!

Занэдужав чумачэнько,
З Крыму идучи...

– Слышь... занэдужав... О!.. А ты, свинья... Танцуй! Я тоже буду танцевать... Ну!..

Гоп-гоп, гопака,
Бо я з роду така...

– Шинкарь!
– Чего изволите?
– Откуда ты взялся на мою голову!? Ха-ха-ха!.. Давай руку, ну!
– Извольте-с!
Иван поцеловал руку шинкарю.
– Бог с вами!..
– Я... пропащий! – Иван плакал снова. – Я богач... Не попаду в Царствие Небесное, а ты, свинья, попадешь, потому что бедный...
– Не кручинься, Иван Петрович, пустяк дела! Дай Бог вам ещё больше иметь, потому вы человек большой, у-у-у... Вы большой – вам много и надо, а нам, мышам маленьким, пошли, Господи, смекалочку, как копеечку нажить от вас, потому у меня душа нараспашку. А в рай вы попадете непременно.
– Попаду?..
– Обязательно, только на сходе поддержите меня. Хочу еще шинок открыть.
– Поддержу!.. Так попаду?.. Ну давай драться кулачки...
– Ага, испугался!.. Ну давай поборемся. Я теперь на всякую борьбу... Хочешь болгарскую... давай за пояса... А ну отгадай загадку?
– Довольно уж, прощайте, вот и двор ваш! – шинкарь повернул обратно.
– Нет, подожди, давай «в Фильку» играть... – Иван свалился у клуни. – Господи, Боже мой! Шинкарь, поцелуй меня... Скажи, попаду ли я в рай?
– Иди, сучий сын, в хату! Ишь, нализался! Забрался к свиньям и спрашивает у кнура, попадет ли он в рай! – закричал на Ивана отец, который вышел из хаты, услыхав во дворе пьяный говор.
– Это вы, тато? Простите?.. Бейте, я и слова против вам не скажу, – бормотал крестьянин, еле ворочая языком.
– Ну, иди, сынаша, в хату! Не годится хозяину валяться здесь!
Иван плакал. Отец проводил его.
«Что это с ним случилось? – думал старик. – Никогда ведь не было, чтобы сын так напивался!»
На следующий день Иван снова пошел в шинок похмеляться и опять возвратился ночью пьяным. На третий день случилось то же самое. И начал Иван топтать дорогу к шинку, а затем запил. Он окончательно разленился, забросил хозяйство и последнюю копейку нес шинкарю, а как не оставалось и последней, то крал у жены что-нибудь из вещей и, таясь, бежал в шинок. Отец заметил кражи, всё закрыл на замок и начал вести хозяйство сам.
Иван допился уже до того, что пропил и чоботы. Шинкарь дал ему старые опорки, которые хотел выбросить на мусорник. Каждый день Иван пьяным валялся возле шинка. Люди горестно качали головой да дивились этому.
– Наверное, ему так наговорено! – судачили они. – И с чего бы это?
Как-то граф снова затеял дело о земле против крестьян и повёл его так, что село почувствовало – землю заберет он. Жители села обращались к адвокатам, но никто из крестьян дела не знал и ничего толком не мог рассказать, поэтому снова пришлось обратиться к Ивану. Но на их просьбу тот не ответил, а только пьяно бормотал, что у него болит сердце и просил дать хоть на осьмушку. Ему давали, он пил и валился пьяным – вот и весь разговор! Ивана уже и не беспокоили.
Вскоре он стал вором, конокрадом, так как жить было не за что. Он обокрал церковь в своем селе и забрался в кладовую шинкаря. Ивана поймали и посадили в острог, где крестьянин просидел до осени, а однажды темной ночью он перепилил решетку и удрал на волю.
Где он после этого блуждал – никто не знал. Семья поплакала, погоревала, да и отдалась Божьей воле...

Был прекрасный рождественский вечер. Село словно утонуло в сугробах.
Месяц был недвижим среди голубого неба, а за рекой гордо красовался одетый инеем, кудрявый, серебряный лес. В лунном сиянии он походил на что-то дивное, что бывает лишь в сказках. Из лесу вышел мужчина и по замершей реке двинулся по направлению к селу. Он часто останавливался, прислушиваясь, и старался не пускать пар из уст, а затем, тяжело дыша, стал пробираться сквозь камыши сюда. Мужчина шел осторожно, словно злодей, таясь. Если сапог вдруг поскрипывал или слышался треск льда – путник будто окаменевал на месте и не делал ни шагу дальше, пока сердце не успокаивалось. Когда перед взором мужчины раскинулось родное село, он замер. В этот момент там загудела колядка патрубков. Путник обессилев, свалился, как сноп. Из глаз на белоснежную «снежную скатерть» у мужчины потекли горькие слезы. Это был Иван.

Ой, радуйся, Маты,
Сын твий народывся!
Славэн есы!

Душу Ивана охватило тихое, спокойное, радостное чувство, на сердце стало светло. Он поднялся и твердым и быстрым шагом направился к домой. Через полчаса Иван стоял у дверей своей хаты и размышлял:
– Идти, или нет?
Село праздновало. Маленькие светлые оконца хат будто вглядывались в святую звезду, которая привела волхвов к яслям Иисуса. Звезды радостно сияли, играя серебром в своих лучах. Луна тоже беззаботно усмехалась, вглядываясь в зеркало замерзшей реки.
Иван взялся за щеколду, но что-то его останавливало.
– Мое место в остроге, а не среди честных людей! Там, в хате, праздник. А кто я? Я – вор!
– Тяжело мне, невыносимо тяжело! – застонал Иван.
Он постоял еще немного и не заметил, как снова взялся за щеколду, толкнул дверь и очутился в сенях. Дверь в комнату оказалась слегка приоткрытой, и сквозь щель Иван увидел родной очаг. Вот божница, иконы, под ними застеленный белой скатертью стол, а за ним собралась его семья.
Иван охватил руками голову.
«Боже милостивый, поддержи меня, иначе я сойду с ума! – помолился крестьянин, а затем снова заглянул в щель. Бабуня подавала на стол вечерю. – Это же мамусеныка моя родная! Боже мой, как она поседела! А вот и тато мой...»
Под божницей сидел старенький дедусь и читал Евангелие пристально вглядываясь в книгу. В хате было тихо и благостно.
«Где же жена моя? Где мой сыночек? Неужели умерли?» – задумался Иван, но вдруг вздрогнул, потому что старик прочитал: «И глаголит Иисус: не судите, да не судимы будете...»
– Святый вечер! – тихим голосом произнёс поздравление «вор» и вошел в комнату..
Все перевели свои взоры к двери. Дедусь уронил из рук Евангелие, бабуня словно окаменела.
– О горюшко! – вскрикнула жена.
Все молчали. Из села доносилось далекое пение колядки. Отец заговорил не сразу:
– Здорово, сыну!
– Святый вечер! – ещё тише произнёс Иван.
Все молчали. Лишь кот мурлыкал за печью.
– Грабить нас пришел! – начал отец. – Прости – нечего нет, осталось лишь поруганное имя да волосы эти, что из-за тебя поседели. Ударь мать свою, может, у неё, живой еще, сердце вырвешь, или жену свою. У нее слёзы остались ещё, вишь, не все выплакала – забери ты и их. Да возьми у ребёнка своего то, что люди дали ему. А дали они прозвище Сын вора.
– Не грабить пришёл я. Я нищий духом пришел с покая¬нием. Простите!
Иван упал на колени, припадая к ногам отца. Мать залилась слезами.
– Встань, не такой день, чтоб не прощать! Бог – тебе судья! Люди не звери, простят! Сей час, накануне того дня, когда родился Тот, Кто простил грехи всех людей и за них пострадал.
Старик обнял сына, поцеловал его и спросил:
– А чистосердечно ли каешься?
– Как вор на кресте!
– Не мой этот тато! – заговорил мальчик. – Этот оборванный, а мой был...
– Сыну! Иван! – рыдая, мать и жена бросились к оборванному.
– Простите! Простите!.. – заплакал Иван и рванулся к двери.
– Куда ты? – спросил отец.
– В волость... Сам отдамся в руки... пусть судят! Пусть наказывают! Мне теперь будет легче! Я счастлив в этот час! Будто сам Бог вошёл в мою истерзанную душу. Господь в моей душе! Совесть пробудилась – Христос родился в ней!
– Воистину, воистину родился! – шептал отец и у него из глаз лились слезы. – Но постой, сыну, успеешь еще в волость. Богу нужно не это, а покаяние. А не пролил ли ты крови, сыну?! Может, ты душегубец? Кайся!
– Нет! – ответил сын, и все радостно перекрестились. – А этой ночью чуть было не поддался дьяволу. Когда, таясь, я пробирался к нашему селу, то перегнал меня жидюга. На нем была дорогая шуба.
«Наверное, силища денег у него», – подумал я.
Злость охватила меня, что едет он, да еще в шубе дорогой, а я, оборванец, плетусь пешком. Как только меня опередил он, я выхватил «товарища» из-за голенища и уже занес его над головою.
– Господи, помилуй! – простонала, крестясь, семья. Иван то¬же осенил себя крестным знамением. – Как услыхал я церковный колокол, нож выпал из рук, и начал я молиться Милосердному, чтобы отвел Он меня от душегубства. Благовест этот будто звал меня в село, в семью, в церковь. Тягостно, невыносимо на душе было в такой праздник.

...Лишь наступил рассвет Божий, Иван собрался идти в волость.
– Хоть сорочку возьми! – просила, рыдая, жена.
– Позавтракай, сыну! – просили старики.
– Нет, надо идти. Сорочку да завтрак власти дадут, а книжечку эту не дадут, в остроге ее нет.
Иван указал на книгу, что лежала за иконами. Отец достал её и благословил ей Ивана... Это было Священное Писание.
– Прими, сыну, наказание свое без нареканий, как написано в Священном Писании, и возвращайся домой честным человеком.
«Вор» взял Священное Писание, поцеловал его, спрятал за пазуху, попрощался с семьёй и с просветленным лицом вышел из хаты.
– Он воистину познал Бога! – сказал отец.
Иван подошел к церкви. Возле неё собралось всё село. Он попросил прощения у собравшихся.
– Мы тебя погубили! – гудели люди. – Ты правду говорил: если откроется шинок, то пойдут по селу кражи, пьянства, разорение семейств. Так и вышло! Не один из наших пошел уже с сумой собак дразнить под заборами! Возвращайся, брат, скорее, перенеси наказание – и к нам. Мы вором тебя не считаем, покаялся ты – и снова станешь человеком. Доброе у тебя сердце, только сбился ты с пути. Возвращайся же!
– Позвольте мне, люди добрые, помолиться в церкви нашей, что меня крестила, исповедывала, женила, а я за это обокрал её. Покаюсь перед Богом, а затем вяжите меня, ведите к становому!
– Молись, молись, ты сказал святое слово, – слышалось вокруг, – а вязать тебя не будем! Мы верим тебе. Не удерёшь ты, так как сам пришел и потому, что ясли Божьи в твоей душе – и в них Христос родился.
Иван остановился перед иконой «Рождество» и тихо сказал: «Помяни мя, Господи, когда, приидешь во Царствие Свое!» – вот и вся молитва. С просветлённым лицом вышел покаявшийся из церкви. Его повезли в город на розвальнях. И как раз пришлось Ивану ехать мимо шинка мещанина «Душа нараспашку». Мещанин стоял у порога, выставив живот с золотой цепочкой, и сонно зевал. Иван соскочил с розвальней и подошел к шинкарю:
– Прости и ты меня, брат! – поклонился Иван ему в ноги.
Но тот с презрением посмотрел на него и ответил:
– С ворами у меня никаких делов нетути!
У Ивана на глазах заблестели слёзы и что-то будто сдавило горло. Трудно было крестьянину принять это нарекание, имя это, да ещё и от кого… Больное самолюбие всколыхнулось в душе Ивана…
– А кто же к этому меня довёл? – сквозь слёзы ответил он. – Эх, да Бог с тобой!..
Розвальни тронулись. На колокольне ударили во все колокола. Иван снял фуражку, перекрестился и радостно улыбнулся. Лицо его было умиротворённым, спокойным, и он торжественно запел:

Рождество Твое, Христе, Боже наш,
Воссияв миру и свет радости...

Шинкарь размахнулся правой и широко перекрестился:
– А ну, какую же торговлю пошлет сегодня Святое Рождество!...
«Рождество твое, Христе, Боже наш!» – пел богобоязненно «душа на распашку», открывая шинок.